Скрапбукинг свадебный, как сделать красивый свадебный.

Дети могил.

    После того как человечество переживает очередную войну, то, о чем помнят, попадает в учебники истории, а то, о чем забывают, остается лежать в земле. Но, спустя поколения, ржавый и изъеденный коррозией металл снова приобретает смысл, достоинство и цену. Это наследие войны, разбросанное по лесам, похороненное на дне озер, скрытое в тайниках заброшенных бункеров, полвека влекло к себе романтиков. Теперь, когда русский обыватель познал ценность антикварной техники, которой к тому же открылась дорога на запад, на смену романтику пришел профессионал.

ТРИ ЦВЕТА

    Что будет с ружьем, если оно пролежит пятьдесят лет в земле? Самый логичный ответ: оно превратится в ржавый хлам, который, быть может, сохранит лишь форму. Примерно так я и сказал. С загадочной ухмылкой мой собеседник снял со стены сверкнувшую начищенным металлом винтовку и передернул затвор: «Это смотря где пролежит».
    Если начинающий следопыт идет в лес, он ищет оружие. Аксиома. Через это прошли все, когда-либо причислявшие себя к «лесному братству». Но, пройдя через радость обладания настоящим, подлинным боевым вооружением, искатели обнаружили, что на просторах отчизны прямо под ногами лежат вещи, добывать которые менее опасно, но более выгодно. Так все следопыты разделились на «цвета»: красный, черный, белый.
    «Красные следопыты» - школьники или энтузиасты с потревоженной совестью, буквально понявшие слова о том, что война не закончена, пока не похоронен последний солдат. Иногда они работают не столько ради цели, сколько ради процесса, имеющего воспитательное значение. Удивительно, но они до сих пор существуют.
    «Черные следопыты», в худшей своей ипостаси, мародеры, которые занимаются в основном раскопками кладбищ. В лучшем случае поисковики-профессионалы, которые хорошо знают, что из найденного можно выгодно продать.
    «Белые следопыты» считают себя профессионалами, которым лес может дать что-то для установления исторической правды. Они сотрудничают с аналогичными международными организациями, например, с Международным Красным Крестом или западными музеями военной техники.
    Это в теории. В реальной же жизни все цвета перемешаны, и большинство следопытов становятся «серыми». Они имеют свое представление о добре и зле и при этом не прочь поторговать своими трофеями. Деление на цвета условно: «красные» со временем могут легко стать «черными». Слишком разными путями люди попадают на места боев. И слишком часто, отправляясь на поиск, следопыт не может предположить, чем же он увенчается и что станет добычей: солдатский жетон, закопанный чайный сервиз или штык-нож, и в какой цвет «белый» или «черный» окрасит его самого будущий трофей...
    Последняя война оставила на территории России слишком много следов и тайн, к которым за пятьдесят лет так никто и не прикоснулся.

ЦВЕТ ПЕРВЫЙ: ЧЕРНЫЙ

    Поисковым талантом Павел был наделен от рождения. В детстве он первым находил бабушкины очки, рассыпанные прохожими монетки и неразорвавшиеся в военные годы гранаты, из которых пионеры всех послевоенных лет складывали традиционные костры.
    Однажды это стало его профессией. Случайный калининградский грибник мог пережить шок при встрече с едва различимой среди лесной зелени фигурой в камуфляже, с металлоискателем в руках и рюкзаком, из которого торчала неизменная саперная лопатка. Впрочем, Павел грибника замечал первым...
    В тот день Павел уверенно вел свой «Гольф» по мощенной булыжником сельской дороге сквозь туман, двигавшийся со стороны залива. Машина была куплена после продажи через антикварный магазин двух значков, выдававшихся бойцам вермахта, прошедшим на Восточном фронте 25 и 50 рукопашных боев. Значки были выкопаны на берегу залива, у старинной крепости Тевтонского ордена, куда советские войска прижимали отступавшие немецкие части. Тогда из пушек и минометов наши буквально вдавили в землю огромную немецкую группировку - 93 тысячи человек, почти 1 процент от общего числа погибших во всей войне!
    Мы явно нарушали безмолвие прусского леса, где мрачная и безветренная погода, кажется, установилась навсегда. «Здесь есть место, куда я не могу ходить». Не «по себе», объяснил Павел. Было странно слышать такое признание от человека, в одиночку исколесившего все леса и болота Калининградской области, потревожившего не одну могилу, человека, для которого свастика превратилась в символ удачи, а скрупулезное исследование человеческого праха стало ежедневным ремеслом...
    В нем вполне сочетались славянская душевность и азарт поисковика, знающего, что именно может лежать рядом с останками немецкого солдата. Позже нам удалось встретиться и с другими искателями, работавшими, кстати, под вполне официальной вывеской, без азарта и душевности, а только с холодным расчетом. Рассказывали нам и о тех, кто, переодевшись в форму дорожных рабочих, вел раскопки прямо в городе, возле немецких памятников, стел, посреди уцелевших надгробий и в парках, в которые были «перепрофилированы» бывшие немецкие кладбища...
    Павел предпочитал лес. Такой, в который он привез нас, чтобы показать себя в действии, лес, далекий от жизни, но полный ее следов: заросшие воронки и землянки, через каждый шаг ржавый металл...
    Его поиск был подчинен его же методике. «Когда я нахожу тюбик с зубной пастой, это первый знак того, что здесь войска стояли долго», говорил он, выдавливая пасту из выкопанного солдатского тюбика. Впрочем, и так было понятно, что когда-то здесь стояли долго. Шаг за шагом мы углублялись в лес, где ржавого металла было больше, чем деревьев, и в каждом предмете узнавалось что-то из военного быта: гильзы от снарядов, радиостанция, каски, автомобильные сцепления и даже наполовину вынутый из ножен и съеденный ржавчиной штык-нож... «Землянки надо копать по периметру: на стенах висели вещи, а в углах могли стоять ящики», обучал азам своей науки Павел. Он был профессионалом и относился к своему занятию как к работе. «В день поиска ты должен накапывать хлама не меньше чем на двадцать долларов», так оценивал он рентабельность своего ремесла. У него бывали удачи: среди сотни знаков, выкопанных из земли, попался редчайший Рыцарский крест, а однажды в подвале старого немецкого дома он нашел уникальный майсеновский сервиз, завернутый в местную газету, вышедшую за день до того, как город был взят советскими войсками...
    После всех историй последних лет, связанных с визитами бывших кенигсбергцев, поневоле приходилось думать о том, что эта земля еще долго будет преподносить сюрпризы и манить следопытов и кладоискателей. Например, такая, совсем свежая: сидели под деревом алкоголики, вдруг заметили остановившуюся в чистом поле машину. Из машины вышел немец, огляделся, походил вокруг, забил в землю колышек и уехал. Алкоголики бросились за лопатой, стали рыть и откопали серебряную статую...
    Послевоенные хозяева восточно-прусских земель не церемонились с оставленным немецким населением имуществом. Но иногда чужие вещи сопротивлялись им. И, следуя нехитрой логике жизни, преодолевая таможни и границы, начали возвращаться к своим законным владельцам и их потомкам. Немцы стали главными клиентами калининградских следопытов.
    Однажды Павел поднял «канцелярию» - несколько ящиков, найденных в лесу, оказались набиты пачками денег, бумагами с печатями, документами, нерозданными наградами. Тогда он ничего не смог взять с собой и, закопав все обратно, лишь деньги спрятал под кустом. На другой день привел еще двух копателей, но на том же самом месте, под той же самой землей, ничего не было. Никаких следов раскопок, никаких следов жизни клад исчез, так и не поднявшись на поверхность. Остались только старые деньги под кустом... «Ну и как ты это объясняешь?» удивился я. «Пришли ночью те, кому это принадлежало, и забрали». «Убитые 50 лет назад?». «Ну да, убитые 50 лет назад», повторил он без тени улыбки.

ЦВЕТ ВТОРОЙ: КРАСНЫЙ

    В Москве Максима знали как довольно активного коллекционера авто и мотостарины, руководителя поискового отряда, действовавшего совершенно официально, и как члена клуба САМС (следопыты авто и мотостарины). Максим сделал действительно много как поисковик, например, однажды благодаря ему несколько московских семей перестали считать себя семьями «врага народа».
    Официальный статус давал многое. Скажем, почти все зарубежные организации по поиску без вести пропавших солдат и их захоронений отказывались сотрудничать с нашими, если таковые не были уполномочены советскими властями.
    Искать немцев было нетрудно: на войне им выдавались жетоны, легко разламывавшиеся пополам. Если солдата убивали, то одну половинку жетона клали ему в рот, другую отправляли на родину. Таким образом, если найден целый жетон, значит, солдат пропал без вести, если половинка здесь, он был убит. Со временем найденные жетоны или их половинки стали товаром, а стало быть, источником для поиска. Но Максим передавал их немцам бесплатно, в обмен на информацию о наших солдатах.
    Свой первый выезд на место боя он описывал как одно из главных потрясений в жизни.

    В новгородских болотах, при отсутствии кислорода трупы хорошо сохранились спустя пять десятков лет. Отряд Максима находил солдат такими, какими их застала смерть. Он видел то, что стало с ними после смерти, когда из мертвых тел живые складывали укрытия, как из бревен. Сохранилось и это. Война забывалась, но в новгородских топях еще лежали люди с забинтованными головами, с кровью, запекшейся на марле, сжимавшие в руках автоматы. Труп доставали на поверхность, он чернел и на глазах рассыпался в прах.
    От нашей нищей армии не оставалось ничего, какие там «тюбики с зубной пастой»! Насчет антиквариата там нечего было делать, может быть, только искать редкие образцы техники, попрятанные по деревенским сараям. Во времена «железного занавеса» технику искали ради высоких целей. Но потом ей нашлось другое применение.
    Тогда из болот вытаскивались рамы от полуторок, танковые тягачи, мотоциклы... Танки Максим ставил на постаменты, из мотоциклов составил большую личную коллекцию. В ней были интересные экземпляры военного времени, например, BMW R42 «Россия», аналог «Сахары», с приводом на коляску, демультипликаторами и гидравлическими тормозами. Эти мотоциклы создавались специально для подразделений Роммеля в Африке и для Восточного фронта...
    После падения «железного занавеса» коллекции стали уплывать за рубеж. За десантную немецкую каску иногда можно было выручить от $500 до $2000. Авто и мотостарина тоже уверенно двинулась на Запад. САМС развалился, коллекционеры за несколько лет растеряли все, что выкапывалось десятилетиями.
    Сегодня у Максима есть пушка. Настоящая артиллерийская пушка. Есть еще несколько любимых мотоциклов. Есть другие предметы, достойные гордости. Но больше Максим не коллекционер. Недавно он купил пароход.

ЦВЕТ ТРЕТИЙ: БЕЛЫЙ

    Олег всю жизнь строил самолеты. Когда это оказалось не нужно государству, он начал строить самолеты для тех, кому это стало нужно.
    Энтузиастов, пожелавших иметь в своей коллекции русский самолет, было не так много, однако они нашлись. В США, Англии, Австралии и Новой Зеландии. Советская страна всегда была бессильна создать полноценный автомобиль, способный конкурировать с западным аналогом, однако в авиации подобное сделать удавалось, и не раз. Советские боевые самолеты имели цену.
    Но в мирное время все стало по-другому. Что там на Западе русская авиатехника военной поры была неизвестна и у нас. В то время как авиация времен Второй мировой войны на Западе поднималась в цене, в России «птицы войны» гнили на задворках аэродромов, переплавлялись и просто выбрасывались на свалку.
    Олег долго доказывал мне, что реставрация и продажа исторических самолетов бизнесом быть не может. В 1995 году на аукционе Sothbey's был продан авиационный раритет: «Спидфайер» одного из асов британской авиации в идеальном состоянии и полной летной годности «ушел» всего за полмиллиона долларов. О чем тут говорить, если танк Т-34 на ходу в Англии можно купить за $5000!
    Но тем не менее западные музеи со своим спросом на раритеты создавали некое подобие рынка и поддерживали интерес к «новой старой технике».
    Так Олег стал искать военные самолеты и то, что от них осталось, и эти поиски закономерно привели его в лес. В тот лес, который со времен войны оказался недоступным ни «черным», ни «красным» следопытам и который мог открыть свои тайны только настоящему профессионалу.
    В войну часто происходило так: летчик в подбитом самолете хотел жить и изо всех сил тянул на вынужденную посадку, выискивая лесные озера, зимой превращавшиеся в аэродром. Весной лед таял, и громадина уходила под воду. Для многих самолетов это означало что-то вроде «консервации»: коррозия за десятки лет съедала лишь один миллиметр восьмимиллиметровой легированной стали, а самолет с таким корпусом, не отягощенным снарядами, вполне можно поднимать в воздух. Таких самолетов, потерянных в лесах и болотах Отчизны, по словам Олега, сейчас лежит около двух тысяч.
    Энцефалит уберег от непрошенных гостей Ил-4, знаменитый самолет, бомбивший Берлин, их сегодня в мире всего нескольких штук. Удаленность от жилья спасла в Тверской области бомбардировщик ТБ-1, знаменитый первыми полетами в Америку, который можно восстановить до летной годности. Самолетам в России как-то особенно не везло: около сотни немецких трофейных после выставки в парке культуры переплавили на металлолом, АНТ-15 летчика Громова, прославленный Чкаловым, после трансатлантического перелета и установления мирового рекорда отвезли в подмосковную воинскую часть и использовали как мишень.
    Военной авиации трудно в России. Даже тем самолетам, которые Олег с группой энтузиастов скрупулезно восстанавливает на одном бывшем «секретном» предприятии под Москвой, законно летать можно только не в российском небе...
    За последние десять лет из России было вывезено около десяти «мессершмиттов», найденных в лесах и болотах. И хотя поднять их в воздух уже невозможно, все они разошлись по музеям и коллекциям. Видимо, стремясь к правде истории, немцы сегодня разыскивают в своих озерах Ил-2, которые затем восстанавливают специалисты по советской авиации из Восточной Германии.
    Но в России сегодня невозможно увидеть летающим даже МиГ-17. Кажется, единственный способ сохранить живую историю русской авиации отправить ее на Запад. У Олега не получился бизнес. Но получилось дело.

ЦВЕТ ЧЕТВЕРТЫЙ: ПРОЗРАЧНЫЙ

    В военной истории много страниц, о которых в разные годы не хотелось вспоминать.
    Войны кажутся рациональными с точки зрения государства, но абсурдны сточки зрения его граждан. Красиво погибнуть на войне и стать героем слишком сложно. Погибнуть некрасиво слишком просто. Государства, сделав свое дело, оставили людям мелкие разборки с историей. Главная история уже написана.
    «Когда я нашел осечковый патрон, я смотрел на него и думал, что ведь за этой вещью стоит чья-то жизнь и сейчас я держу в руках ключ к чьей-то судьбе», рассказывал мне один следопыт.
    Ржавый металл, так щедро разбросанный по неосвоенной территории России, тем и ценен, что способен сказать маленькую правду, которую бессильны донести учебники.
    Но при каждом пересечении рубежа коллекцией военного «хлама» этой правды, за которой отправлялись в леса поколения следопытов, становится все меньше. Вне зависимости от того, какая именно - «черная», «красная» или «белая» цель привели их в лес.
    И никаких следопытов не хватит на всех незахороненных солдат. А стало быть, война не закончится никогда.
    Территории, доставшиеся Советскому Союзу в результате Второй мировой войны, традиционно привлекали следопытов всех мастей, здесь поиск военной техники считался особенно привлекательным. Например, один поисковик рассказывал, что кое-где на Курильских островах до сих пор стоят японские самолеты и есть аэродромы с металлическим покрытием, под которым были размещены система отопления и подземные сооружения.
    Характерный пример: однажды в Северо-Курильске экскаватор провалился под землю, где с довоенных лет находился склад сыров. Сыр раздали местным подопечным собеса. Считается также, что до конца 40-х годов все электричество поступало в город от подземной электростанции, до сих пор не найденной, а недавно, как рассказали следопыты, между островами была обнаружена подземная узкоколейка, с помощью которой с острова на остров перевозились танки.
    Курильские острова, как и Калининградская область, до сих пор остаются зоной неразгаданных тайн.

КРАТКИЙ СЛОВАРЬ «ЧЕРНОГО» СЛЕДОПЫТА:

«Бойник» - место, где шел бой.
«Горшок» - каска.
«Знак» - военная награда, знак воинского отличия, символика, значки, представляющие коллекционную ценность.
«Игла» - щуп, которым проверяют землю, прежде чем копать.
«Канцелярия» - документы, бумаги, деньги, часто находятся упакованными в ящики или чемоданы.
«Клыки» - золотые зубные коронки.
«Копаный» - выкопанный, извлеченный из земли. В отличие от «трофейного».
«Навал» - место, где похоронены убитые после боев.
«Мослы» - кости.
«Мороженое мясо» - медаль участнику боев на Восточном фронте 1941-1942 гг. (зимняя кампания), когда много немцев погибло от обморожения.
«Прибор» - металлодетектор или металлоискатель.
«Пойти по головам» (у «черных следопытов») - копать на кладбище в том месте, где должны находиться головы захороненных.
«Поднять» - найти, выкопать что-либо значительное.
«Рыцарь» («Шейнин») - Рыцарская степень ордена Железный крест, носившегося в гитлеровской Германии на шее, один из самых ценных знаков. Каталожная цена от 5 до 7 тысяч немецких марок.
«Хлам» - общее понятие всего, что находится в земле и отчасти составляет предмет поиска.
«Чердак» - череп.

«Автопилот», № 7/12.07.1998.


  

Назад